Новый Китано совершенно грандиозно начинается: камера плывет мимо охраняющих важную сходку бандитов — одно тупое лицо в пол-экрана, второе, третье, где-то пятым оказывается собственно Китано — камера на нем демонстративно не задерживается, а едет себе дальше. Сперва тебя выносит просто от того, как это сделано, а потом еще понимаешь: Китано по сюжету — нижнее звено в сложной иерархической разборке, дико крутой, но чисто исполнитель, стреляет куда скажут — и все это без единого слова, вот этим движением камеры за минуту рассказано.
Как и обещали, «Беспредел» — это такое демонстративное возвращение к истокам, причем даже к более ранним, чем все ждали. Не к «Фейерверку» с «Сонатиной», а дальше — к «Жестокому полицейскому», и еще дальше — к тому, в чем Китано сам опоздал сняться, к реалистической гангстерской волне 70-х — «Погосту чести», «Бандитам и полицейским» Фукасаку и проч. У того Китано, которого все здесь любят, гангстеры всегда были немножко поэтической фигурой речи. Тут же — суровая проза, честный бандитский эпик на два часа (смотрятся при этом как три), полсотни героев, гора трупов (собственно, все полсотни в них постепенно превращаются).
Есть моменты прям заоблачной крутизны, когда Китано круче Иствуда, круче Шварца, круче всех. Скажем, он в ванной только что помыл руки, и тут враги взрывают дом гранатой. Все рушится к чертям, падает потолок, в гостиной всех убило, а у него в момент взрыва не то что выражение лица не меняется, он даже начатое секундой раньше движение доводит до конца.
Жестокость возведена в какой-то отдельный формалистский аттракцион — есть пара экспромтов (например с бормашиной), после которых актуальные корейские авторы детишками кажутся. Самый дикий момент — убийство главного подлеца — занимает секунды две, и потом Китано сквозь пороховой дым еще полсекунды смотрит на зрителя: тут Годар должен был приехать, показал бы ему кто-нибудь, как придуманные им фокусы сорок лет спустя работают, — может быть, он перестанет кричать про смерть кинематографа.
Во всем этом есть, конечно, серьезный изъян — Китано все-таки примитивист, в нем прошита эта выпестованная наивность формы, как у финских кинематографистов или у режиссера Хлебникова. В поэтических зарисовках это прекрасно, но когда он теми же кривоватыми печатными буквами, слюня карандашик, пытается написать «Крестного отца» (ну или скорее скорсезевских «Славных парней») — возникает ощущение, что человек немножко не в своей лиге играть начал. То есть, как ни печально, немножко синдром «Утомленных солнцем-2»: мастер миниатюр решает зафигачить «Последний день Помпеи», а получаются в итоге те же чарджунские дыни, только во всю стену. Хотя у Китано, слава богу, нет ощущения тупика и конца пути, он так много про творческий кризис снимал в последние годы, что, кажется, эту историю в сублимированном виде полность пережил и изжил, и она с ним в реальности теперь никогда уже не случится.
Отдельная радость — он там местами такого Алексей Октябриновича Балабанова дает, на него по идее сейчас весь этот мультикультурный фанклуб, который рукоплескал дурацкому «Затойчи», должен с кулаками наброситься. Там они, например, долго предлагают выпить, закусить (и поговорить) человеку, у которого все ниже глаз наглухо заклеено пластырем (после случая с зубоврачебной машинкой, собственно). Еще (вот это уже чистый Балабанов) есть комический негр, посол какой-то людоедской республики, которого герои страшно чморят. Бросают, например, ночью на окраине, и когда тот жалуется, что пешком в темноте идти страшно, самый интеллигентный якудза ему говорит на идеальном английском: не ссы, ты же черный, тебя ночью не видно. Представляю себе, что с американской критикой будет сегодня твориться.
Recent Comments